Голгофское христианство» в поэзии Серебряного века: диалог о Клюеве, Блоке и судьбе поэта

В рамках литературно‑философского телемоста состоялась встреча с исследователем и поэтом Виктором Куллэ, литературным обозревателем Дмитрием Гасиным и аналитиком Игорем Барышевым. Центральной темой разговора стало «голгофское христианство» как культурный и поэтический код эпохи Серебряного века — собеседники обсудили, как этот код преломляется в творчестве Николая Клюева и Александра Блока. Разговор сразу вышел на высокий теологический уровень: участники обратились к истокам понятия «голгофского христианства», связанного с идеями религиозных мыслителей начала XX века — в частности, епископа Михаила (П. В. Семёнова) и Валентина Свенцицкого. Упоминание предисловия Свенцицкого невольно вернуло всех к хрестоматийной строке Блока «в белом венчике из роз». Оставаясь у всех на слуху, она по‑прежнему остаётся загадкой: что в ней — свет или тень, божественное или демоническое? Особое внимание было уделено разнице художественных оптик двух поэтов. Для Клюева голгофский мотив предельно материален и телесен: он воплощается в образах выжженной земли, голода и коллективной утраты — в том числе в поэме «Погорельщина». У Блока та же матрица жертвы работает в ином регистре — культурного исчерпания: поэт платит судьбой за знание и силу слова. Эту линию ярко поддерживает образ плачущего ребёнка у Царских Врат в стихотворении «Девушка пела в церковном хоре»: он «причастный Тайнам» и знает, что «никто не придёт назад». В ходе беседы прозвучала глубокая и не до конца прояснённая загадка: если мы хорошо понимаем, что в Блоке видел Клюев — как в нём отражалась напряжённая, почти абсурдная религиозность, резонирующая с клюевской эсхатологией, — то что именно в Клюеве притягивало самого Блока? Речь шла о Клюеве до «Погорельщины», когда его поэтика ещё не стала предельно апокалиптической. Именно этот ранний, «живой» Клюев открывался Блоку как носитель особого религиозно‑бытового мира, в который и сам Блок был глубоко погружён. На контрасте с этим собеседники вспомнили известный факт: Есенина Блок второй раз не принял. Эта избирательность Блока позволила поговорить о разных типах поэтической правды, которые эпоха принимала или отторгала. От поэтики разговор перешёл к трагической исторической судьбе: речь зашла о правде репрессий и о том, почему обезумевшего от горя и лишений старика Клюева власть сочла необходимым расстрелять. Собеседники соотнесли эту участь с гибелью Есенина и других крестьянских поэтов. Виктор Куллэ подчеркнул, что мировоззрение и поэтическая идеология новокрестьянских авторов были глубоко чужды новой государственной системе. Важной частью дискуссии стала метафора «пожирания» — она связала сразу несколько смысловых линий. Участники сопоставили образ односельчан, съевших Васятка в «Погорельщине», с разрывом Есенина с имажинистами и акмеистами, а также с метафорическим образом «среды, съевшей Блока». Это вывело разговор на этический вопрос: что позорнее — быть съеденным или быть съевшим? И как эта дилемма коррелирует с евангельским сюжетом: что более трагично — быть распятым или находиться в толпе, которая совершает распятие? Виктор Куллэ отметил, что Клюев, возможно, не столь «песенен», но глубже — и именно эта глубина оказалась важна для Блока как мера исторической и духовной правды. Для каждого из собеседников эта встреча была не академическим разговором, а личностно значимым. особенно когда в конце нашелся в образе Олеши в "Погорельщине" Алексей Ганин - резчик по дереву и по тексту...